Песенник

 Из-за озерной выглянув воды.
 И, кстати, та вчерашняя молочница
 Уже поднялась, полная беды.
      Она была робка и молчалива,
      Но, ваша честь, от вас не утаю:
      Вы, несомненно, сделали счастливой
  
      Ее саму и всю ее семью.
 Вставайте, граф! Уже друзья с мультуками
 Коней седлают около крыльца,
 Уж горожане радостными звуками
 Готовы в вас приветствовать отца.
      Не хмурьте лоб! Коль было согрешение,
      То будет время обо всем забыть.
      Вставайте! Мир ждет вашего решения:
      Быть иль не быть, любить иль не любить.
 И граф встает. Ладонью бьет будильник,
 Берет гантели, смотрит на дома
 И безнадежно лезет в холодильник,
 А там зима, пустынная зима.
      Он выйдет в город, вспомнит вечер давешний:
      Где был, что ел, кто доставал питье.
      У перекрестка встретит он товарища,
      У остановки подождет ее.
 Она придет и глянет мимоходом,
 Что было ночью — будто трын-трава.
 «Привет!» — «Привет! Хорошая погода!..
 Тебе в метро? А мне ведь на трамвай!..»
      И продают на перекрестках сливы,
      И обтекает постовых народ…
      Шагает граф. Он хочет быть счастливым,
      И он не хочет, чтоб наоборот.
 1962
  Милая моя 
 Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,
 Тих и печален ручей у янтарной сосны.
 Пеплом несмелым подернулись угли костра —
 Вот и окончилось все, расставаться пора.
      Милая моя,
      Солнышко лесное,
      Где, в каких краях
      Встретишься со мною?
 Крылья сложили палатки — их кончен полет.
 Крылья расправил искатель разлук — самолет,
 И потихонечку пятится трап от крыла —
 Вот уж, действительно, пропасть меж нами легла.
      Милая моя,
      Солнышко лесное,
      Где, в каких краях
      Встретишься со мною?
 Не утешайте меня, мне слова не нужны —
 Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны,
 Вдруг там в тумане краснеет кусочек огня,
 А у огня ожидают, представьте, меня.
      Милая моя,
      Солнышко лесное,
      Где, в каких краях
      Встретишься со мною?
 1973
  Рассказ ветерана 
 Мы это дело разом увидали,
 Как роты две поднялись из земли,
 И рукава по локоть закатали,
 И к нам с Виталий Палычем пошли.
      А солнце жарит, чтоб оно пропало,
      Но нет уже судьбы у нас другой,
      И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,
      Постой, подпустим ближе, дорогой».
 И тихо в мире, только временами
 Травиночка в прицеле задрожит,
 Кусочек леса редкого за нами,
 А дальше — поле, Родина лежит,
      И солнце жарит, чтоб оно пропало,
      Но нет уже судьбы у нас другой,
      И я шепчу: «Постой, Виталий Палыч,
      Постой, подпустим ближе, дорогой».
 Окопчик наш — последняя квартира,
 Другой не будет, видно, нам дано.
 И черные проклятые мундиры
 Подходят, как в замедленном Кино.
      И солнце жарит, чтоб оно пропало,
      Но нет уже судьбы у нас другой,
      И я кричу: «Давай, Виталий Палыч!
      Давай на всю катушку, дорогой!»
 …Мои года, как поезда, проходят,
 Но прихожу туда хоть раз в году,
 Где пахота заботливо обходит
 Печальную фанерную звезду,
      Где солнце жарит, чтоб оно пропало,
      Где не было судьбы у нас другой.
      И я шепчу: «Прости, Виталий Палыч,
      Прости мне, что я выжил дорогой».
  Рассказ технолога Петухова о своей встрече с делегатом форума 
 Сижу я как-то, братцы, с африканцем,
 А он, мерзавец, мне и говорит:
 «В России, дескать, холодно купаться,
 Поэтому здесь не приглядный вид!»
      «Зато, — говорю, — Мы делаем ракеты
  
      И перекрыли Енисей,
      А также в области балета