Татьянин день
Не может же быть, чтобы Луков гнуснейшим путем, через мужа возобновил свои притязания. Проводила Бориса, он уехал к себе в газету, поднимаюсь в номер, Луков сидит.
- У меня возникла гениальная идея! Мы с Борисом долго думали, решили: пьеса пьесой, а либретто "Отцов и детей" надо во-плотить в жизнь! Можно сделать роскошный фильм! Мы напишем гениальный сценарий, а я сниму гениальную картину! Я уже говорил с директором студии!
От его постоянной наглости у меня сразу приступ бешенства:
- Кто это "мы"?
- Я, вы и Борис.
- Борис вам это пообещал?
- Да. А с вами я должен договориться.
- А почему не Борис?
- Он вас боится. Решили, что я лучше вас уговорю.
- А вы меня не боитесь?
- Нет!
- Ну и наглец же вы!
Как будто я его не оскорбила, он завопил на всю гостиницу:
- Более того, мы набросали даже план! И в кино вы у меня Елену и Аленушку сыграете в сто раз лучше! А какой размах по сравнению с вашим театром! Вы там у себя, изображая войну, бьете за кулисами железкой об железку, а мы снимем все по-настоящему! Настоящую войну! Я придумал гениальные вещи! Мы выедем на место событий! Я...
Нарочито смотрю на него, не отрываясь, прямо в глаза, жду, когда иссякнет эта лавина бахвальства. Он взвинтил себя до состояния, в котором бросается целовать ноги.
- Я не буду у вас сниматься, и я не буду писать с вами сценарий, вообще для кино я никогда ничего больше делать не буду.
- Но, кроме вас, никто не сможет сыграть эти роли, и у вас ведь сделана пьеса, по которой...
- Нет! Извините, я тороплюсь.
Ах Борис! Борис! Ну почему же он, не поговорив со мной, решился отдать наше детище Лукову! Это все его патологическая лень, он согласился потому, что Луков "протащит" сценарий без него, и как все это продумано, чтобы именно Луков говорил со мной!
Борис кончил роман о войне "Непокоренные". Роман, как и очерки "Письма товарищу", подняли на щит, по сути роман и очерки на одну и ту же тему, с той же "свеженькой" мыслью - не сдаваться врагу. Роман плохой, и даже искры Борисовой, которая была в "Обыкновенной Арктике", в нем не видно. Как Борис будет писать дальше? Он мыслит себя писателем, а о чем он будет писать? Даже если и есть способность, даже если и талант - этого так мало! А что еще есть у Бориса? Какая-то странно заштампованная, заученная тема Донбасса. Борис совсем не наблюдателен... Не знаю, волнуюсь за него, он фактически только входит в литературу... Как Папа был прав, говоря о Мите и о Борисе.
И опять Борис шагает в ногу с Костей. У Кости тоже вышла книга стихов, тоже средних, тоже поднята на щит. Странно, почему именно их поднимают на щит, ведь много хороших и писателей, и поэтов на фронте. Их обоих выдвинули на Сталинскую премию. Валя с Костей поженились, я их встречаю счастливыми и всегда "подшофе".
28
Вот и пришел конец войне, а я не понимаю этого праздника! За фейерверками мне чудятся горы юных трупов, развороченная страна.
Четыре года! Какой кусок жизни, четыре года беспросветных тревог, мыканий, прозрений.
И складывается ведь все хорошо: "Юность" прошла с успехом, спасло меня, правда, кино, спасли все те же "Ночь" и "Пархоменко", все бы пришлось начинать сначала: ну кто запомнил начинающую девочку на подмостках театра Охлопкова!
"Сирано" взорвал Москву, я каждый спектакль утопаю в цветах и зажмуриваюсь от золота орденов, звезд, медалей, когда зажигается в зале свет и мы выходим с Иваном Николаевичем на поклоны, нам долго и восторженно аплодируют.
Начали снимать "Отцов и детей". Луков - дрянь: как только появился отснятый материал и мы выехали в экспедицию, он возобновил свои ухаживания. Все началось, как раньше, - приступы отчаяния, истерики, бездумные поступки, кидание в ноги. Он невыносим, он отравляет жизнь.
Все хлопочем за Левушку. Все - это еще и жена Левушки. Левушка отсидел свои пять лет, срок кончился в 43-м году, но выезда из Абези не дают под предлогом войны, и это счастье, потому что многие освободившиеся получают второй срок.
А как женился Левушка! Левушка был влюблен с первого курса в студентку нашей мастерской Любу Врангель. Не знаю, имеет ли она отношение к цвету русской военной интеллигенции, знаменитому барону Врангелю, но сама она была очаровательной, нежной, воспитанной и даже Папу очаровала. Так Левушка стал безумно влюбленным женихом.
Но жизнь! Она все переворачивает... На их курс пришел молодой преподаватель, архитектор, очень интересный, чем-то даже похожий на Левушку, но уже зрелый, в блеске своего расцвета, Люба в него влюбилась, у них начался роман. Левушка страдал молча, и именно в это время арестовывают Папу и Баби, а весной и его.
Но... с того же первого взгляда, с того же первого курса в Левушку влюбилась другая студентка. Эта Ирина - красавица, чего о Любе сказать нельзя, талантлива, тоже воспитанна и интеллигентна. Весь курс - это "происки" Парусникова, который изо всех сил старался протащить в институт достойных студентов, дабы спасти остатки русской интеллигенции. Мой целомудренный брат даже глазом не повел на Ирину. После ареста Левушки Ирина все время поддерживала связь с Тетей Варей, а вернувшись из эвакуации, нашла нас и начала собираться вместе с Тетей Варей к Левушке.
Дальше уже все как в романе... Мой дорогой братец, лорд-гусар, не пожелал просто сойтись с Ириной, а предложил ей руку и сердце, а рука и сердце, то бишь ЗАГС, находились на другом берегу широченной Печоры, а лед уже тронулся, и они втроем, прибежав на берег, увидели огромные полыньи! Оставив Тетю Варю в полуобморочном состоянии на берегу, они, как зайцы, поскакали по льдинам, в ЗАГС.
Своему гусарству Левушка обязан не только Дяаколю, а в большей степени своему любимому профессору Парусникову. Вот уж гусар, так гусар! Интересный, подтянутый, без возраста, умный, вызывающе смелый и, несмотря на это, ставший членом-корреспондентом Академии архитектуры, любящий Россию до самозабвения, барин, талантлив, обожает красивых женщин, застолья, кутежи, безумства, единственный человек, в устах которого я переносила мат и не могла удержаться от смеха - это не мат, а это эдакое российское краснобайство, цирковой номер, облеченный в классическую форму, преподнесенный на какой-нибудь пирушке и то в основном в отсутствие дам. О самых блистательных каскадах этого творчества мне рассказывал, захлебываясь от восторга, Левушка.