Татьянин день
- Поздравляю! Сегодня добрался до "высших", и оба, и Желтов, и Якубовский, сказали, не сговариваясь, что такого тоста от вас не слышали и что вы от них целый вечер не отходили. Теперь готовьтесь к очной ставке: вы снимались в картине "Сказка о царе Салтане", на которой вас и арестовали, у вас был директор фильма Колодный Осип Григорьевич, незадолго до ареста вы снимали какую-то сцену на студии Довженко в Киеве, и ваш вечный поклонник, Луков, будучи худруком объединения, в котором числилась ваша "Сказка о царе Салтане", задумал посмотреть снятый материал и прибыл в Киев, прихватив с собой директора студии, так было?
- Да.
- Они были целую смену на съемке, а потом все решили пойти в кафе на Прорезной, в том числе и Колодный, и в этом кафе вы сказали: "Все коммунисты лживые и нечестные люди".
- Нет, я не помню такого протокола, там стоит моя подпись?
- Да.
- Я могла его подписать только в беспамятстве, я же понимала, где я нахожусь.
- Колодный подтверждает свои показания, и поэтому должна состояться очная ставка, наверное, это будет завтра во второй половине дня.
Щелчок ключа.
- На допрос.
Вводят. Рублев и прокурор в мундирах. Рублеву очень идет мундир, он весел. Прокурор, как всегда, спокоен. Сажусь на свой арестантский стул у двери и вижу Колодного...
...какая невероятная сила - совесть, даже у подлеца... внешне он такой же, но внутри у него буря, он тонет, он вне себя, глаз на меня не поднимает, не поздоровался, как-то вдавился в кресло, стал маленьким, сутулым, без кровинки в лице, руки дрожат, жалкий, скрюченный старичишка... если бы люди знали, как придется расплачиваться за доносы, не писали бы их...
Я до удивления спокойна, видимо, от отвращения к Колодному. Прокурор обратился ко мне:
- Вы узнаете человека перед вами?
- С трудом, я думаю, что если бы этого человека привести в чувство, то, наверное, он стал бы похожим на моего директора фильма "Сказка о царе Салтане".
Рублев метнул на меня огненный взгляд, у прокурора про-мелькнула подкожная улыбка.
- Товарищ Колодный утверждает, что в Киеве, в кафе на Прорезной улице, вы ругали коммунистов, называя их лживыми и нечестными людьми. Было это?
- Нет. Вся студия знала о моих пикировках с Луковым, и когда Луков в очередной раз сказал что-то грубое и личное, я опять с ним начала ссориться, и если я что-то и сказала, это могло относиться только к Лукову.
- Как, по-вашему, товарищ Колодный, почему же Луков тоже утверждает, что если такой разговор и был, то он мог касаться только лично его, Лукова.
- Нет, это было не так, она сказала вообще про коммуни-стов! А скажите, Иван Федорович и товарищ прокурор, если бы при вас сказали такое про коммунистов, вы бы не написали об этом куда следует?
- Несомненно! Вы правы, конечно, написали бы, но не считаете ли вы, что если слова эти даже и были сказаны, то шесть лет тюрьмы за них - достаточно?
Колодный охрип.
- Но я, как коммунист, не могу отказаться от своих слов, тем более что они действительно были сказаны.
Эта мука невыносима, Колодный в таком состоянии, его вот-вот вырвет.
- Я прошу прервать очную ставку, мне плохо с сердцем.
Меня увели. Почти тут же снова на допрос. Рублев так же весел.
- Как вы себя чувствуете?
- Мне не было плохо, дальше было бессмысленно продолжать очную ставку.
- Какое впечатление она произвела на вас?
- Ужасающее! Я решила никогда не писать доносы!
Рублев рассмеялся.
- Но я был удивлен, как вы выкрутились, что это - прозрение свыше?
- Чувство самосохранения, вспомнила, что я тогда за столом действительно в очередной раз поссорилась с Луковым.
...странно... Рублев совсем другой без прокурора... друг... единомышленник... как бы оправдываясь, рассказал, что до работы в органах он был первым человеком на заводе, рабочим, мастером, секретарем парткома, по этой линии его и мобилизовали в госбезопасность... и надзирательница в Матросской Тишине, знатная ткачиха... наверное, и мой Макака... и, наверное, этих людей, выросших в простых, добропорядочных русских семьях, умеющих красиво трудиться, власть и подхватывает, чтобы разбавить свое грязное болото... хочется рассказать Рублеву, что у меня есть здесь еще и Макака, но нельзя...
- Вам осталось потерпеть еще немного. Я скоро заканчиваю дело.
Зайчик! Наташа! Алеша! Друзья! Неужели я смогу прикоснуться к вам, обнять... Дом! А где же он... Ничего! Все будет! Все сделаем с Алешей! Я верю, что так будет!
Щелчок ключа.
- На допрос.
Рублев все в том же приподнятом настроении.
- Ну вот! Дело сдано, решение будет вынесено днями, и мне надо знать, куда вас доставить: вашего Зайчика в Москве нет, она с мужем на юге, так вот вызывать их встречать вас?
- Нет, нет и нет! Дни уже ничего не решают, я Зайчика подожду, сама очнусь, отвезите меня в наш первый с Борисом семейный дом на Калужскую, там умерла Мама, там живет Тетя Тоня, моя двоюродная бабушка, только обязательно предупредите ее - она очень старенькая, только телефона там у нас не было...
- Не волнуйтесь, обо всем этом я позабочусь, но должен вас огорчить: вы обязательно должны появиться на Беговой и оставить в своей комнате ну хотя бы свой лагерный мешок.
- Нет.
- Я так и думал, но тогда это должен сделать офицер, который будет вас сопровождать.
- Я не хочу офицера, я никого не хочу, я хочу домой!
- Прошу вас успокойтесь, вы отстали от жизни, положитесь на меня.
99
Еще одна пятница... еще мучительнее, чем тогда в одиночке... пятница с пяти часов вечера, суббота, воскресенье, раньше одиннадцати Рублев в понедельник не вызывает... Боженька, дай терпение...
Слушаю тюрьму - неинтересно, знаю наизусть; пересчитала все шаги, во всех камерах лишних арестованных нет, нет Жемчужиной, нет отца с дочерью, новых книг тоже нет, это значит - меньше стали арестовывать обладателей библиотек "Academia"... повторно книги, которые читала после ареста, читать не могу, сразу вспоминается арест, в содержание, как и тогда, вникнуть не могу; жду каждые четвертые сутки дежурства Макаки.
И на прогулке не слышно автомобильных гудков, гула, город замер, вымер, умер; и думаю, думаю, думаю, и мечусь, мечусь, мечусь, как тигрица в клетке, и хожу, хожу, хожу до изнеможения; в тюрьме могильная тишина, ни истерик, ни кляпов, ни криков...