Новейшая хрестоматия по литературе: 3 класс

  
«Облаком волнистым…»
 
 
 
Облаком волнистым
 
Пыль встаёт вдали;
 
Конный или пеший —
 
Не видать в пыли!
 
Вижу: кто-то скачет
 
На лихом коне.
 
Друг мой, друг далёкий,
 
Вспомни обо мне!
 
 
  
«Печальная берёза…»
 
 
 
Печальная берёза
 
У моего окна,
 
И прихотью мороза
 
Разубрана она.
 
Как гроздья винограда,
 
Ветвей концы висят, —
 
И радостен для взгляда
 
Весь траурный наряд.
 
Люблю игру денницы
 
Я замечать на ней,
 
И жаль мне, если птицы
 
Стряхнут красу ветвей.
 
 
  
Русская литература конца XIX — начала ХХ века
   
Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942)
 
Снежинка
 
 
 
Светло-пушистая
 
Снежинка белая,
 
Какая чистая,
 
Какая смелая!
 
Дорогой бурною
 
Легко проносится,
 
Не в высь лазурную,
 
На землю просится.
 
Лазурь чудесную
 
Она покинула,
 
Себя в безвестную
 
Страну низринула.
 
В лучах блистающих
 
Скользит, умелая,
 
Средь хлопьев тающих
 
Сохранно-белая.
 
Под ветром воющим
 
Дрожит, взметается,
 
На нём, лелеющем,
 
Светло качается.
 
Его качелями
 
Она утешена,
 
С его метелями
 
Крутится бешено.
 
Но вот кончается
 
Дорога дальняя,
 
Земли касается
 
Звезда кристальная.
 
Лежит пушистая
 
Снежинка смелая,
 
Какая чистая,
 
Какая белая!
 
 
  
Блок Александр Александрович (1880–1921)
   
«Гроза прошла…»
 
 
 
Гроза прошла, и ветка белых роз
 
В окно мне дышит ароматом…
 
Ещё трава полна прозрачных слёз,
 
И гром вдали гремит раскатом.
 
 
  
Учитель
 
 
 
Кончил учитель урок,
 
Мирно сидит на крылечке.
 
Звонко кричит пастушок.
 
Скачут барашки, овечки.
 
Солнце за горку ушло,
 
Светит косыми лучами.
 
В воздухе сыро, тепло,
 
Белый туман за прудами.
 
Старый учитель сидит, —
 
Верно, устал от работы:
 
Завтра ему предстоит
 
Много трудов и заботы.
 
Завтра он будет с утра
 
Школить упрямых ребяток,
 
Чтобы не грызли пера
 
И не марали тетрадок.
 
Стадо идёт и пылит,
 
Дети за ним — врассыпную.
 
Старый учитель сидит,
 
Голову клонит седую.
 
 
  
Бунин Иван Алексеевич (1870–1953)
   
Листопад (Отрывок)
 
 
 
Лес, точно терем расписной,
 
Лиловый, золотой, багряный,
 
Весёлой, пёстрою стеной
 
Стоит над светлою поляной.
 
Берёзы жёлтою резьбой
 
Блестят в лазури голубой,
 
Как вышки, ёлочки темнеют,
 
А между клёнами синеют
 
То там, то здесь в листве сквозной
 
Просветы в небо, что оконца.
 
Лес пахнет дубом и сосной,
 
За лето высох он от солнца,
 
И осень тихою вдовой
 
Вступает в пёстрый терем свой.
 
Сегодня на пустой поляне,
 
Среди широкого двора,
 
Воздушной паутины ткани
 
Блестят, как сеть из серебра.
 
Сегодня целый день играет
 
В дворе последний мотылёк
 
И, точно белый лепесток,
 
На паутине замирает,
 
Пригретый солнечным теплом;
 
Сегодня так светло кругом,
 
Такое мёртвое молчанье
 
В лесу и в синей вышине,
 
Что можно в этой тишине
 
Расслышать листика шуршанье.
 
Лес, точно терем расписной,
 
Лиловый, золотой, багряный,
 
Стоит над солнечной поляной,
 
Заворожённый тишиной…
 
 
  
Первый снег
 
 
 
Зимним холодом пахнуло
 
На поля и на леса.
 
Ярким пурпуром зажглися
 
Пред закатом небеса.
 
Ночью буря бушевала,
 
А с рассветом на село,
 
На пруды, на сад пустынный
 
Первым снегом понесло.
 
И сегодня над широкой
 
Белой скатертью полей
 
Мы простились с запоздалой
 
Вереницею гусей.
 
 
  
Экзамены в гимназию (Отрывок из романа «Жизнь Арсеньева»)
 
В августе того года я уже носил синий картузик с серебряным значком на околыше. Просто Алёши не стало, — теперь был Арсеньев Алексей, ученик первого класса такой-то мужской гимназии…
Часто в то лето пугало предчувствие разлуки с матерью, с Олей, с Баскаковым [17] и со всем родным гнездом, находил страх перед одинокой, неизвестной жизнью у каких-то чужих, городских людей, перед тем, что называется какой-то гимназией с её строгими и беспощадными учителями в мундирах. То и дело сжималось сердце при взгляде на мать и Баскакова, у которых, конечно, тоже сжималось сердце при виде меня. Но сейчас же я с радостью говорил себе: всё это ещё так не скоро! И с радостью обращался к тому заманчивому, что ведь тоже таилось в моём будущем. Я буду гимназист, буду ходить в форме, буду жить в городе, у меня будут товарищи, из которых я выберу себе верного друга…
В начале августа меня повезли наконец — на экзамены. Когда послышался под крыльцом шум тарантаса [18], у матери, у няньки, у Баскакова изменились лица, Оля заплакала, отец и братья переглянулись с неловкими улыбками. «Ну, присядем», — решительно сказал отец, и все несмело сели. «Ну, с Богом», — через мгновенье ещё решительнее сказал он, и все сразу закрестились и встали. У меня от страха ослабели ноги, и я закрестился так усердно и торопливо, что мать со слезами кинулась целовать и крестить меня. Но я уже оправился [19] — пока она, плача, целовала и крестила меня, я уже думал: «А может, Бог даст, я ещё не выдержу…»