Чёрный всадник
— Ну ладно, хватит! Если очухается, пусть живёт на здоровье.
Многогрешный наклонился к Юрасю.
— Как можно, ясновельможный пан гетман! — прошептал вкрадчиво. — Если он выживет, так станет злейшим врагом вашим!
— Почему он должен быть моим врагом, если я дарую ему жизнь? Наоборот, он будет мне благодарен! — сухо сказал Юрась и, встав с табурета, добавил громко, чтобы все присутствующие слышали: — Я справедлив к своим подданным!
Он пошёл к двери. Свита расступилась, давая ему дорогу. Все выходили молчаливые, угнетённые. Во дворе Ненко с Младеном и Якубом немного поотстали.
— Аллах экбер! — прошептал Ненко. — Этот святоша — настоящее чудовище! Неужели султан и великий визирь не знают, что здесь происходит?.. А если знают, то почему терпят такое изуверство?
Младен и Якуб переглянулись. Понимающе улыбнулись друг другу. И хотя невдалеке на виселицах покачивались Астаматий и Вареница, а над Выкоткой с криком кружилось чёрное вороньё, на сердце у них стало легче: душа Ненко, по всей видимости, окончательно очистилась сегодня от янычарского духа.
На площади перед виселицами Юрась остановился, но смотрел он не на казнённых, а на нескольких всадников, которые въехали в крепость и направлялись прямо к нему. Они ехали медленно. Лошади едва переставляли ноги от усталости.
— Пан Иван, ты? — воскликнул в удивлении Юрась, узнав в переднем всаднике полковника Яненченко. — Почему ты здесь?
Яненченко слез с коня, бросил повод казаку и, сгорбившись, приблизился к гетману. Устало поклонился.
— Нет больше ни Корсуня, ни Ржищева, ни других городов и сел вдоль Днепра, пан гетман…
— Как это нет?
— Сын гетмана Самойловича полковник Семён Самойлович внезапно, неожиданно для всех нас напал с большим войском — с полком Переяславским — и все спалил… А людей вывел за Днепр… Тех, кто оказал сопротивление, приказал уничтожить…
В глазах Юрася вспыхнула ярость. Он топнул ногой.
— А ты?.. Где был ты, полковник?!
— Я оборонялся… Но сколько у меня казаков?
— Однако ты сам живой!
— А что мне было делать — пустить себе пулю в лоб?
— На что же ты надеешься здесь? Неужели думаешь, что я дам тебе новый полк?.. Чтобы проспал также, как и Корсунщину?
— Я дрался, Юрий… Я не из пугливых… Но сила силу ломит!
— «Сила, сила»!.. Вот вздёрну всех вас на перекладину, как этих паршивцев…
Гетманская свита замерла, поражённая вестью. Азем-ага понурил голову и смотрел на носки своих сапог. Он не боялся, что гетманский гнев может обрушиться и на него, ведь ему подчинялись все янычарские и татарские отряды, расположенные на Правобережье, он сам мог в любой момент — будь на то приказ султана — вздёрнуть на перекладину Юрася Хмельницкого с его полковниками и сотниками. Нет, он думал об ином: как доложить в Стамбул о новом разорении Корсунщины и на кого лучше свалить вину — на гетмана или на полковника Яненченко, чтобы самому выйти сухим из воды.
Полковник Яненченко как-то странно взглянул на Юрася, и в его красивых, опушённых густыми ресницами глазах загорелись недобрые огоньки. Но он сразу же пригасил их и опустил голову.
Юрась ещё раз в ярости топнул ногой, заскрежетал зубами, а потом быстро побежал к своему дому и, грохнув крашеными дверями, исчез за ними.
8
В воскресенье, в первый день масленицы, Златку, Стёху, Младена, Ненко и Якуба позвали на ужин к гетману. За ними пришли Многогрешный и Азем-ага.
Это приглашение всех удручило, но ни Младен, ни Ненко, ни Якуб не посмели отказаться, так как уже достаточно хорошо изучили своевольный и необузданный в гневе характер гетмана и знали — возражать Юрасю в чем бы то ни было опасно.
Златка и Стёха попытались заикнуться, что не пойдут: мол, делать им там, за гетманским столом, нечего, что для них это слишком большая честь, но Многогрешный повысил голос:
— Одевайтесь — и без разговоров! Сочли бы за счастье приглашение на гетманский ужин!
У Златки сердце оборвалось, похолодели руки. Расчёсывая косы и одеваясь, она припоминала те короткие минуты, когда пришлось видеться с гетманом, его липкий, пристальный взгляд. Она боялась встречи с ним на этом званом вечере.
Златка надеялась, что со дня на день появится Арсен. Но его все не было, и она трепетала — вдруг с ним случилось что-то худое? Утешало девушку только то, что рядом были отец с братом, которые не дадут её в обиду.
Красавица Стёха тоже притихла, сникла. Розовые щеки побледнели, движения стали медленными, неуверенными, а голубые глаза потемнели от тревожного волнения.
Плача и охая, старая Звенигориха заплела девушкам косы, одела их в лучшее, что только было, а потом, провожая до порога, тайком перекрестила обеих.
— Пусть хранит вас матерь божия, голубушки! — прошептала, вытирая слезы. — Да и сами себя берегите!
Вышли на крыльцо. Порывистый пронизывающий ветер заставил каждого поплотнее запахнуть кожух. Девушки поцеловали матери руки и пошли вслед за Многогрешным. Позади всех тяжело шагал на кривых ногах Азем-ага.
В доме гетмана было жарко натоплено. Потрескивали горящие свечи. Пахло воском. В гостиной — длинный стол, заставленный мисками и тарелками с едой, приплюснутыми бутылками с наливками и горилкой. Вдоль стен стояли старшины — все вместе: украинцы, турки, татары. Вполголоса переговаривались, поглядывая на двери гетманских покоев.
Многогрешный тихонько постучал. Не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.
— Гости собрались, ясновельможный пан гетман, — доложил негромко.
Немного погодя в гостиную вошёл Юрий Хмельницкий. Одетый в чёрный бархатный кунтуш, который оттенял бледность его лица, чисто выбритый, он выглядел помолодевшим и торжественным. Даже грозные ледяные глаза не казались сейчас такими холодными, — внезапная улыбка, едва тронувшая губы, согрела их и придала лицу гетмана выражение доброжелательности и мягкости.
Все стоя поздравили гетмана, подняли за его здоровье наполненные до краёв бокалы. Он поблагодарил, выпил и без лишних слов попросил приступить к трапезе.
Захрустели на зубах солёные огурцы, забряцали миски, зачавкали усатые рты.
Златка сидела напротив гетмана. Прикрывая лицо ярким шёлковым яшмаком, все время ощущала на себе гетманский взгляд и от этого сжималась, как маленькая пичужка среди степных трав, когда в вышине проплывает жестокий ширококрылый коршун. Словно сквозь сон слышала она, как за столом постепенно нарастал шум: пили за султана, за хана, за гетмана, за победу над врагами. Хмель ударил в головы — и вспыхнули споры. Кто-то затянул песню, но её не подхватили, потому что гетман молчал.
Юрась пил наравне со всеми, однако не пьянел. Горящие глаза и нервные, подвижные тонкие пальцы, все время перебиравшие бахрому скатерти, пугали гетманских старшин, которые и пьяные не забывали, за чьим столом сидят. Тем более они страшили Златку: женским чутьём она догадывалась, что нравится гетману, а это означало для неё ужасную беду.
Девушка то краснела, то бледнела. Она чувствовала: этот сорокалетний мужчина, повелитель большого, но опустевшего края, человек злой и жестокий, которому никто не смеет перечить, не потерпит отказа. Потому и прыгало её сердечко от страха за себя и за своё будущее. Сейчас, когда она поняла, что нравится гетману, у неё мелькнула мысль: а смогут ли теперь что-нибудь сделать для её спасения отец и брат? Не прикажет ли гетман отослать их из Немирова — и она останется здесь совсем одинокая и беззащитная?
Златке стало так жутко под горящим взглядом гетманских глаз, что она, хотя и была голодна, почти ничего не ела. К тому же все заметили, что гетман удостоил её своим вниманием, и с любопытством посматривали на неё.
За столом поднялся Многогрешный.
— Выпьем, панове-братья, за ту половину рода людского, которая приносит нам радость и утеху. За женщин! За тех, кто является украшением нашего сегодняшнего праздника!
Зазвенели бокалы, загудели пьяные голоса. Неожиданно встал Юрась Хмельницкий, обошёл стол и остановился возле Златки. Наполнил её бокал вишнёвой наливкой, почти насильно заставил взять в руки.