Изверг
Эверт обернулся к Свену. Оба подумали об одном. Он снова повернулся к Малосрочнику. Молча посмотрел на него.
— В чем, блин, дело, Гренсик? При чем тут этот насильник?
— Тот папаша — Фредрик Стеффанссон.
Малосрочник встал. Лицо дергалось.
— Да ладно тебе! Брось! Какого черта гонишь всякую херню?!
— Эх, если б херню. — Эверт снова обернулся к Свену, жестом показал на его портфель. — Достань-ка.
Свен открыл портфель, расстегнул молнию главного отделения. Порылся в бумагах и пластиковых папках и наконец достал две газеты, положил на стол. Эверт взял их, развернул перед Малосрочником.
— Вот. Читай.
Две вечерние газеты. Выпущены на следующий день после того, как Фредрик Стеффанссон застрелил Бернта Лунда. Крупные черные заголовки в обоих изданиях, одинаковый текст:
Он застрелил убийцу дочери — и спас жизнь двум другим девочкам.
Рядом две фотографии, те, что судмедэксперт нашел у Бернта Лунда. Следующие жертвы, уже намеченные и сфотографированные, во дворе детского сада в Энчёпинге, обе улыбались, у одной светлые волосы и косички.
Малосрочник долго смотрел на первые полосы газет.
На текст.
На снимки двух пятилетних девочек.
Потом на фотографию в рамке, стоявшую на ночном столике, и на увеличенную, что на стене.
Словно это была она. Словно там, в газетах, была его девочка.
Он по-прежнему стоял.
И кричал.
От авторов
Порой писать роман — странная работа. Сидя за клавиатурой, словно бы управляешь миром, указываешь и говоришь, как он должен выглядеть.
Мы так и делали. Использовали тюрьмы, леса, дороги, которых никто не видел, меняли местоположение детских садов в Стренгнесе и Энчёпинге, использовали кабинеты отдела насильственных преступлений стокгольмской полиции, которых не существует.
С другой стороны, хотелось бы, чтобы некоторые вещи оставались выдумкой, нашими преувеличениями, созданными ради повышения драматичности сюжета и спроса на книгу.
Увы, это не так.
Извращенец, плюющий на себя, занятый саморазрушением, совершенно реален — Бернт Лунд, облизывающий ступни, измывающийся над маленькими девочками, неспособный эмоционально отождествить себя с другими людьми. Он существует. Малосрочник, в детстве подвергшийся насилию и впоследствии втыкавший железные шипы во все, что напоминало ему об этом, — он существует. Фредрик и Агнес Стеффанссон, утратившие единственное, что у них было, и вынужденные затем искать в себе силы жить дальше, несмотря ни на что, — они существуют. Леннарт Оскарссон, презирающий насильников, на которых строит свою карьеру, — он существует. Хильдинг Ольдеус, который потерял способность чувствовать и оттого оглушает себя героином, который, изнывая от страха, сидит за решеткой и, чтобы хоть на время унять страх, лижет зад тем, кто может его защитить, — он существует. Голый Ёран, раз в жизни совершивший ошибку, а затем приговоренный окружающими к пожизненному наказанию, — он существует. Бенгт Сёдерлунд, у которого в красивом саду перед виллой играют красивые дети и который считает, что если закон не обеспечивает безопасность, то он вправе трактовать его по-своему и тем обеспечить безопасность, — он существует.
Все они существуют где-то среди нас, слишком абсурдные, чтобы их выдумать.
Спасибо многим людям — тебе, Ролле, за то, что ты делишься мыслями, которые приходят, когда сидишь взаперти; тебе, издатель София Браттселиус Тунфорс, за то, что ты одновременно и сговорчива, и требовательна и удерживаешь нас на земле, не мешая летать; тебе, Фиа, за то, что ты наша первая читательница, заставляющая снова и снова переписывать текст; тебе, Эва, ведь ты открывала дверь в комнату, когда это было нужно; тебе, Дик, за то, что ты внушил нам смелость рискнуть, и тебе, читатель, дочитавший аж досюда.