Воскресенье

  
35.
 
Боль сломила меня.
Я встал, огляделся и почувствовал ненависть. Ненависть к Божо и Веде, которые ушли с неизвестно чем в сумках, ненависть к самому себе за то, что позволил им многое, что не должен был позволять, ненависть к миру и вселенной.
Я подошел к двери, ведущей на верхний этаж, в туалет, и тут, то ли по неосторожности, то ли по неловкости, задел один стеллаж. Находившиеся на нем стеклянные предметы упали на пол, и их грохот был таким громким, как будто разбился огромный стеклянный шар. Звук разбитого стекла показался мне знакомым, поэтому я остановился. У меня возникло непреодолимое желание снова услышать этот звук, и я толкнул другой прилавок. Прекрасный звук бьющегося стекла снова разнесся по магазину. Перед витриной уже остановился какой-то любопытный. Но на этом я не успокоился, свалил еще одну полку, потом витрину, потом снял со стены украшение в виде жезла и стал изо всех сил махать влево и вправо. Повсюду летали осколки стекла, металла, турецкого золота, керамических ваз, фарфоровых бутылок, и это выглядело так великолепно, так красиво, как симфония, в исполнении которой участвовал лично я в качестве дирижера.
Магазин разваливался, кричал, канючил, взывал и умолял, но пути назад не было. Магазин стоял передо мной на коленях, и весь мир стоял на коленях, плакал, умолял о прощении, но я не мог остановиться, я бил налево и направо так сильно, что звуки начали отскакивать от потолка и пола. Эти размахи влево и вправо ошеломили мне душу и вскружили мне голову: я упал ниц на том месте, где всего несколько дней назад топталась толпа в роскошных туфлях и уже через несколько часов опять будет так же.
Перед магазином стоят любопытные люди.
Где-то рядом звонит телефон.
Наверху нервно блуждает взгляд камеры.
Вдалеке слышатся полицейские сирены.
Один за другим открываются магазины.
Светофоры зеленые.
День может начинаться.
再见李！
再见奥利弗.
Конец.